Доде Альфонс - Паром



Альфонс Доде
Паром
Перевод А. Зельдович
До войны здесь был красивый висячий мост на двух быках из белого камня
и с просмоленными канатами; они уходили вдаль к просторам Сены, создавая
впечатление воздушности, придающей такую красоту аэростатам и морским судам.
Под высокими средними арками дважды в день проходили в клубах дыма караваны
шаланд и баржей, и буксирам даже не приходилось опускать свои трубы; на
берегу же у моста находили прибежище вальки, мостки для прачек и привязанные
к кольцам рыбачьи лодки. Аллея тополей, тянувшаяся через поля, точно
громадный зеленый занавес, колеблемый легким ветерком с реки, вела к мосту.
Прелестный был вид...
В этом году все изменилось. Тополя хоть и стоят на прежнем месте, но
ведут в пустоту. Моста больше нет. Оба его быка взорваны, и лишь груды
разбросанных камней напоминают об их недавнем существовании. Беленькая
будка, где взималась плата за проезд, наполовину снесена взрывом и
напоминает свежую руину -- не то баррикаду, не то разбираемое на слом
строение. Канаты и проволока печально мокнут в реке; осевший в песок настил
моста выдается из воды наподобие затонувшего судна и торчащий из него
красный флаг предупреждает проходящие баржи об опасности; и все, что несет с
собой Сена, - скошенная трава, обломанные ветки, заплесневелые доски, -
застревая здесь, образует омуты и водовороты. В этом пейзаже чувствуется
какой-то провал, в нем словно зияет дыра, наводящая на мысль о бедствии. А
даль кажется еще печальнее, ибо аллея, которая вела к мосту, сильно
поредела. Все эти тополя, раньше такие красивые и густые, а теперь до самых
вершин объеденные гусеницами, - деревья ведь тоже подвергаются вражеским
нашествиям, - простирают свои голые, обглоданные ветви, и над широкой
дорогой, теперь пустынной и ненужной, лениво летают большие белые бабочки.
В ожидании, пока отстроят мост, поблизости соорудили паром -- нечто
вроде огромного плота. На нем устанавливают запряженные телеги, рабочих
лошадей с плугами и коров, которые при виде колеблющейся воды таращат свои
безмятежные глаза. Скот и упряжки занимают середину, а по краям размещаются
пассажиры -- крестьяне, дети, едущие в городскую школу, парижане, живущие на
даче. Дамские вуали и ленты развеваются рядом с конскими поводьями. Картина
напоминает плот, на котором спаслись потерпевшие кораблекрушение. Паром
медленно плывет по реке. От долгой переправы Сена кажется еще шире, чем
обычно, и за развалинами рухнувшего моста, между обоими берегами, как будто
чуждыми друг другу, горизонт расширяется с какой-то скорбной
торжественностью.
В то утро мне понадобилось очень рано переправиться через реку. Будка
перевозчика -- снятый с колес старый железнодорожный вагон, врытый в серый
песок, - вся окутанная туманом, была еще закрыта. Изнутри доносился детский
кашель.
- Эй, Эжен!
- Иду, иду! -- донесся голос перевозчика, который, еле волоча ноги, шел
мне навстречу. Это был рослый, сравнительно еще молодой моряк; в последнюю
войну он служил артиллеристом и вернулся, получив ревматизм и осколок
снаряда в ногу.
Увидев меня, он улыбнулся:
- Уж тесно-то нам сегодня не будет, сударь...
И действительно, кроме меня на пароме никого не было.
Но пока перевозчик отвязывал канат, подошли еще люди. Первой подоспела
толстая ясноглазая фермерша, которая ехала в Корбейль с двумя большими
надетыми на руку корзинами, выпрямлявшими ее дородную фигуру и придававшими
твердость и уверенность ее походке. За нею на утоптанной дорожке показались
и